О нашем ремесле

Земля не пустовала. Когда бабушка работала на перекачке возле поселкового кладбища, участок, который засаживался нами картошкой, располагался между берёзовой рощицей, отделявшей небольшое распаханное поле от автомобильной дороги, и однопутной веткой железной дороги, соединявшей шахту Комсомольскую с обогатительной фабрикой. Перекачкой звалась фекальная насосная станция - это было небольшое круглое здание с глубоко устроенным подземным помещением, в котором находилось выкрашенное в яркие цвета оборудование: насосы, фильтры и электродвигатели. Вниз вела крутая лестница. Для того чтобы попасть на эту лестницу, нужно было открыть небольшую металлическую калитку в ограждении. Пахло там не очень. Во дворике, прямо напротив входа в здание, работники устроили небольшой навес и установили там стол с двумя лавочками по бокам. Получилось что-то вроде беседки. В этой импровизированной и казавшейся мне очень уютной беседке, утопающей в летней зелени, бабушка угощала нас чаем с пирогами.

Пока взрослые работали, я ждал появления поезда. Взобравшись на крутую насыпь, я вставал на рельс и внимательно всматривался, то в одну, то в другую сторону, ожидая появления знакомого силуэта на горизонте. Рельсы блестели на солнце, путь извивался и непривычно ломался местами, - а там вдали, где рельсы сходились в одну точку, дрожало голубоватое марево жаркого дня. К слову, работали на линии всего два локомотива: ТЭ3 и, вероятнее всего, ТЭМ1. Иногда проходила дизельная дрезина без вагонов. Завидев выплывший из дымки локомотив, я немного выжидал, чтобы убедиться в том, что не ошибся, и бросался с насыпи на поле, с тревогой и нетерпением ожидая появления поезда, о приближении которого сообщал рокот гулко работавшего дизеля. Иногда я сбегал на противоположную сторону насыпи и укладывался в неглубокой впадинке возле старой кривой берёзы. Локомотив тогда представлялся мне немыслимым чудищем, а я одиноким и совершенно отрезанным от помощи героем невероятной истории. Когда поезд проходил рядом, я, пугаясь грохота гружёных углем вагонов и ощущая дрожь земли под собой, буквально вжимался в неё.

Прямо напротив моего убежища располагался огромный зелёный луг, на котором в жаркие летние дни кипела большая работа. Я любил наблюдать как большие мохнатые шмели проворно ныряют в цветки клевера и деловито ворочаются в них, собирая пыльцу. Над лугом с головокружительной скоростью носились стрекозы, где-то жужжали мухи и слепни. Вокруг разносился аромат полевых цветов и разогретой жарким солнцем травы.

Когда я стал постарше, картошку сажали ближе к фабрике. Участок оказался как бы зажат двумя берёзовыми рощами, ближайшая из которых затеняла его, от чего нахождение там становилось мукой из-за постоянно докучавших комаров, грызших даже в сухую солнечную погоду. Обычно я садился на велосипед, оставляя бабушку одну собирать колорадских жуков, и уезжал кататься по лесным дорожкам. Бабушка ругалась: "Опять на террикон полезешь? Сгоришь!". Но террикон возле фабрики меня не очень то интересовал. А вот кататься по лесу и лугам я любил. Останавливаясь иногда, я заходил в рощицу, садился на мягкую травяную подстилку и думал, внимательно наблюдая за окружающим миром.

Красные терриконы всегда нагоняли на меня непонятную тоску. Напластованные слои пустой горной породы, пролежавшие в земных глубинах миллионы лет, выглядели совсем не так, как мне хотелось бы. Не было в них тайны что ли. Даже окаменевшие стволы с кое-где сохранившейся корой и рисунком годичных колец, не вызывали особого восторга. Иногда удавалось найти плоский камень с отпечатком листьев древнего папоротника, но чаще всего я искал халцедон или камни с росшими на них кристалликами пирита.

Картофельное поле, располагавшееся недалеко от посёлка, рядом с шахтой Комсомольской запомнилось мне одним совершенно удивительным событием - обедом. Я окучивал картошку, а бабушка принесла мне свой фирменный пирог с мясом. Устроившись под кустиком дикой вишни, я с наслаждением лопал его, запивая свежим холодным молоком.